Андрей Рогозянский. Засидевшись на реках Вавилонских… Часть 1
Объединение как насущная потребность РПЦЗ и способ преодоления ее идейного кризиса
 |
| На реках Вавилонских |
136-й псалом, петый евреями в плену вавилонском: "На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона. На вербиих посреде его обесихом органы (оставили мы арфы) наша. Яко тамо вопросиша ны пленшии нас о словесех песней и ведшии нас о пении: воспойте нам от песней Сионских. Како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя. Прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну тебе, аще не предложу Иерусалима, яко в начале веселия моего. Помяни, Господи, сыны Едомския, в день Иерусалимль глаголющия: истощайте, истощайте до оснований его. (Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: "Разрушайте, разрушайте до основания его")". Видите веру и верность лучших из иудеев, этого ветхозаветного богоизбранного племени? Песни не поются, язык приклеивается к гортани, душа готова проклясть себя самою, "если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего"! То ли мы видим от некоторых ревнителей "русской идеи", "чистоты русского Православия", которые как бы уже не нуждаются в Родине и отыскании собственных начал, но вполне удовлетворены собою и своим положением, так что не только поют-веселятся, но с некоей злобною ревностью встречают любое известие о переменах в далеком Отечестве, о восстановлении в нем порушенного церковного здания.
"Радетели и строители Православия в современной России все сделали не то и не так", - таков вкратце пафос противников примирения и объединения двух частей Русской Церкви. Отечество для засидевшихся на реках Вавилонских есть в общем смысле понятие неудобное и даже излишнее. Пожалуй, что тиранический и постоянно хулимый большевицкий Союз устраивал этих деятелей больше, чем теперешняя Россия, готовая дать поле деятельности, но и испытать, причем не на словах, а на деле, глубину и искренность их веры и патриотических убеждений. 70-летнее вавилонское пленение тяжкой пятой легло на все части разделенного русского общества. Однако же, полной бессмыслицей выглядит желание определенной части изгнанников навсегда оставаться при нем, затвердить разделение и оспорить сам смысл эмиграции как отрасли российского древа, остающейся живой и плодовитой до тех пор, пока не рассечена связь и не прерывается постоянный приток свежих духовных и человеческих сил от самой почвы.
Напротив, мировоззрение "непримиримых" все целиком состоит в том, чтоб укрепить в себе и других ощущение перевернутого мира, в котором единственно ценна их кабинетная "Наша страна", в то время как Россия реальная и историческая оказывается выброшена прочь за пределы их интересов. Вам кажется это преувеличением, писательской метафорой? Но разве упрямое желание в очередной раз отделить "эрэфию", как прежде "совдепию", от преемственности "настоящей России"; усваивать за собой роль "истинно Российской Церкви", отказывая при этом в значении жизни тысяч приходов и сотен монастырей в разных концах Отечества - разве все это не удостоверяет болезненной самовлюбленности упомянутого крайнего идейного течения?
Споры по поводу препятствий к объединению с Московской Патриархией - это лишь частный пример происшедшей подмены. Привычка инстинктивно отталкиваться ото всего, чем ставится под сомнение превосходство их вымышленных "эмигрантства" и "зарубежничества", несомненно, проявит себя и в любом другом выборе и решении. "Теперь многие говорят: в России идёт "возрождение", - захлебываясь инквизиционным восторгом, пишет одно из "открытых обращений" к Собору. - Погоди, не торопись! Да, святители наши верили в русский народ, ожидая возрождённую Историческую Православную Россию. Где же эта возрождённая Православная Россия, когда имя ее не существует на карте, а лишь Российская Федерация - пространство населённое обезбоженным народом и иными племенами".
Неужто таков должен быть взгляд мировой русской диаспоры, обращаемый в сторону своей исторической Родины? Здоровому человеку нельзя не отшатнуться от этого образца анти-исповедания, в котором не видно и тени живого сопереживания и чувства причастности к земле отцов, а самое надменное и издевательское отношение, которого не всегда допускают даже заклятые недруги России и русских. Но нужно понимать, что для т. н. "ревнителей" предметом их ревности была и остается их собственная исключительность. Отсюда берется вся странная, извращенная метафизика, которая допускает хранение и отстаивание идеалов российского духа и российской миссии вразрез с судьбами и позицией самой России. Ибо чем хуже обстоят дела в метрополии, тем лучше для пресловутой "Зарубежной идеи" (задуматься только: словосочетание-то какое - абсурд начинает преследовать "непримиримых" уже на уровне фразеологии). И чем большею грязью полита жизнь "красной Церкви", тем ярче, по мнению некоторых, проявляется "кристальная чистота РПЦЗ пророчеств".
Что бы ни говорили, беда и большая беда касается прежде всего нравственного состояния чад РПЦЗ, в отношении коих российские православные собратья не позволили бы себе и малой части той грубости, которая еженедельно и ежедневно извергается на них из-за рубежа. С сожалением приходится признавать, что традиционно высокие культура и дисциплина изменили значительной части эмигрантской среды. Залогом "стояния в истинной вере" и даже особенной доблестью стали считаться раздраженные выпады и поношения Московской Патриархии. Болезнь эта, в отличие от "сергианства" и "экуменизма", не получила отдельного наименования, и никто не намерен предъявлять к РПЦЗ встречные иски, привешивая на нее уничижительные прозвища. В то же самое время, вполне очевидно, что одной из важнейших задач открывающегося IV Всезарубежного собора окажется эта: выведение наиболее здоровой и трезвой паствы из-под влияния истерических, еретичествующих проповедников; решительное размежевание с анархической распущенностью и политизацией жизни приходов.
В самом деле, какой степенью самоуверенности должен обладать человек, чтобы подобно Герману Иванову-Тринадцатому оценивать "нераскаянность", "отступничество" русских епископов, которых он без зазрения совести именует "советскими"? Всякой ли "духовной величине" из стана РПЦЗ вообще пристало возвышать свой голос до гневных обличений Патриархии в "закоренелом сергианстве"? Может быть, мы вполне готовы допустить это, лионский отец-протодиакон - личность неординарная. И фамилия у него такая... среди Ивановых не затеряется. И однако ж ему навряд ли доверено по стопам ветхозаветных пророков взыскивать грех Израилев, выносить строгий суд над историей. Мало что до сего дня было известно о чрезвычайных подвигах и дарованиях о. Германа, об обращении им в Православие того же Лиона, других стран и народов. Проповедь его, в отличие от проповеди известных наших духовников-старцев, не сыграла никакой особенной роли и в России. Перед нами - типичный пример того, когда личный капитал и притом довольно сомнительного качества сколачивают, самовольно присваивая себе образ борца за истину, обличителя чужих недостатков.
При этом не важны детали написанного. Прокламации о. Германа от первой строки до последней - это непрерывная ода своей принципиальности. Лейтмотивом их, о чем бы не говорилось, всегда остается одно: "собою мы целиком довольны и не чета остальным..." Понятно, что о единстве с подобным закуклившимся в своей самодостаточности кругом никакой речи идти не может. Скажем больше, дабы Иванову-Тринадцатому не мучиться впредь перспективою втягивания его в орбиту "апостасийной МП": единство с ним в России ни для кого особенным образом не интересно. Весь небогатый диапазон приемов и средств, освоенный этим деятелем, начинается дерзостью и кончается хамством. Что толку всерьез комментировать автора, который называет "хорошо известной песенкой" упоминания про то, что в Советском Союзе епископат страдал вместе с Русскою Церковью и спасал ее? Может быть, это самому о. Герману довелось "страдать и спасать"? На каком, извините, основании положение тех, которые под жесточайшим давлением принимали условия атеистической власти, вызывает в этом представителе "общества процветания" саркастическую ухмылку?
Неправоту Декларации 1927 г. с полным правом мог оценить разве что репрессированный епископат этих лет. С некоторыми оговорками по данному поводу имели возможность высказаться иерархи, ушедшие в эмиграцию. С оговорками - ибо сами предоставили церковной ситуации в большевицкой России развиваться вне своего прямого участия. Никто не оспорит того, что в условиях гражданской войны эмиграция во многих примерах была оправдана и необходима. И все же известен трюизм: "уходя - уходи". Те из епархиальных преосвященных, которые не пожелали покинуть Россию, поступили так совсем не из-за любви к Совнаркому. Перед ними стояла растерянная и не имеющая надежного руководства паства, ворох постоянно текущих епархиальных дел, клир, требующий надзора и управления. Оставить все это на произвол судьбы казалось немыслимым.
Разделение таким образом оказалось более сложным. Свой компромисс затронул как часть церковной иерархии при Советах, так и выехавшее за пределы страны духовенство. Можно много говорить о намерении последнего продолжать из заграницы "если уже не военную, то идейную, духовную борьбу против захвативших Россию извергов рода человеческого", о "восьмидесятилетней идейной борьбе со Злом, представляющей главный смысл и оправдание стояния Русской Зарубежной Церкви" (Герман Иванов-Тринадцатый). Факт остается фактом: борьба эта, завораживающая воображение отца-протодиакона, протекала в обстоятельствах, даже отдаленно не напоминающих условия жизни Церкви на Родине. Заседания, съезды, резолюции... Ничто из этого, разумеется, не может сравниться со сложностью церковного управления в СССР 1920-30-х, в обстановке репрессий и открытого поощрения властями структур обновленцев. Отрицать разницу в положении по разные стороны от советской границы бессмысленно: эмиграция уходила туда, где условия жизни оказывались спокойней и проще; зарубежным духовенством таким образом выбирался наиболее доступный и легкий путь. Заметим, что из активно протестовавших против Декларации в 1927-м никому не пришло в голову вернуться в Россию, чтоб самому засвидетельствовать здесь принципы чистого, бескомпромиссного Православия. Меча громы и молнии в адрес митрополита Сергия, его со сталинским аппаратом оставляли один на один. Так какие могут быть придирки и разбирательства о неправомыслии Заместителя патриаршего Местоблюстителя со стороны тех, кто предпочел смотреть на происходящее из прекрасного далёка - оставаясь в полной безопасности и не будучи нимало стесненным в своей героической риторике?
Странная и сомнительная эта привычка раздавать "советы постороннего" и проявлять необыкновенную решимость вне рамок компетенции красной "чрезвычайки" надолго останется в идеологии и строе РПЦЗ. С самого начала юрисдикция карловчан формируется как антисоветская и антипатриархийная. Уже в 1921 г. она заявляет себя как структура с ярко выраженными политическими целями: устранения от власти большевиков и восстановления монархии. В Патриархии это отнюдь не приветствуется и даже вызывает отторжение. Одно дело - пожелание самодержавия, и совершенно иное - реальность его осуществления в конкретных условиях. Даже на чисто условном, теоретическом уровне эмиграция не смогла договориться по вопросу о династическом преемстве.
В пределах же Советской России в начале 1920-х Церковь с огромным трудом балансирует над разделениями, стараясь сохранить значение Церкви всего русского народа, а не какой-либо одной его части. Приходы и монастыри действуют по разные стороны фронтов, они не могут становиться заложниками противоречивых политических манифестаций иерархов. Любой демарш эмигрантской иерархии мгновенно производит новые и все более нарастающие волны большевицких репрессий. Тем более, что в Карловцах всегда с удовольствием играют в политику, громогласно призывают мир скопом наброситься и удушить Ленина с Троцким.
Нет ничего удивительного, что в этих условиях дистанция между епископатом, находящимся в Советской России и зарубежным, растет. Скажу то, за что, вероятно, некоторые будут готовы побить автора этих строк камнями: Декларация митрополита Сергия явилась настоящим праздником на карловацкой улице. Со скрипом таковая еще признавала над собой полномочия патриарха Тихона, "завещательное" же управление митрополита Петра и тем более Заместителя Местоблюстителя представлялись для нее в огромной мере условностью. Размежеваться с Патриархией, отказавшись даже от слабой и самой формальной зависимости от нее, в этих условиях стало заветным чаянием ВВЦУ митрополита Антония (Храповицкого). Однако, надежных канонических оснований к этому не представлялось. И лишь 1927 год дал наконец повод[1] во всеуслышание объявить: Патриархия пала и не является больше духовной предводительницей русских людей; единственным наследником Российской Церкви становится карловацкий Синод.
Автор не собирается на данном месте останавливаться и разворачивать свою историографию, в пику триумфализму "ревнителей" из стана Зарубежной Церкви обосновывать противоположную теорию "злонамеренной узурпации карловацким расколом церковного управления". Нет, в непростых, напряженных условиях каждая из сторон делала то, что считала полезным для России и соотечественников. Принципиально можно понять то, когда многие в Зарубежье и притом из лучших побуждений смотрели как на анахронизм на главенство Патриархии, находящейся под колпаком комиссаров и даже не легализованной ими. Первые лица ее оставались изолированы, под домашним арестом или в тюрьмах. Совещательный Синод при Местоблюстителе и его Заместителе не действовал, отсутствовала связь с епархиями, где большая часть кафедр оставались вакантными. Нет ничего удивительного в том, когда в политическом отношении карловацкая иерархия виделась наиболее перспективной и дееспособной. Принять инициативу на себя - казалось, сама насущная повестка дня диктовала митрополиту Антонию подобное организационное решение.
Другое дело, что канонические и идейные обоснования этого должны были выбираться менее революционными, а осторожными. Всегда вызывает сомнение, когда один человек берется отрицать правоту и полноценность веры другого. Уничижение Патриархии, открытое брезгование ею, смакование грехов Заместителя Местоблюстителя были откровенно лишними. Как показали последующие события, решительное размежевание с Москвой, а также митрополитами Евлогием (Западно-Европейский экзархат) и Платоном (Северо-Американский экзархат) не устранило противоречий внутри эмиграции и не повлекло за собой сколь бы то ни было значимых политических последствий. Зато самые неприятные следствия имела воинствующая апологетика карловчан. Образовалась идеологическая ловушка, замкнутый круг номинализма и отрицания, из которого Зарубежной Церкви не удается до конца выбраться и по сей день.
Правопреемной и каноничной РПЦЗ может считаться в той мере, в какой данные качества оспариваются у Московской Патриархии. Собственная экклезиология и мировоззрение карловчан по этой причине начинают являть образцы крайнего негативизма, руководствующихся как бы перевернутой логикой. Доказательства апостасийного характера Патриархии - они же суть подтверждение собственной правоты. В самом деле, выбирать приходится из двух: либо оставшаяся на Родине Церковь является истинной Церковью, и тогда непонятно зачем существует РПЦЗ, "политический сколок" с нее; либо "зарубежники", как часто говорится о том, удерживают последний оплот чистого Православия, совершают ни с чем не сравнимый "подвиг русскости", но для этого Московской Патриархии необходимо быть вовсе неправославной, а "сергианской", фактически сектой, прикрывающейся церковными зданиями и обрядом для достижения каких-нибудь посторонних целей, например, услужения КГБ и Политбюро.
В советские десятилетия последняя точка зрения усиленно поддерживалась, благо со стороны трудно было определить, что именно происходит за железным занавесом, внутри СССР, в патриархийных епархиях и приходах. Особо муссировались при этом разного рода косвенные аргументы и разоблачения, сиречь заявления высоких иерархов о полной свободе верующих в Советском Союзе, участие представителей Москвы в работе экуменического Всемирного Совета Церквей, активное вмешательство государственных уполномоченных по делам религий в хиротонии новых клириков, разного рода провокации органов, засылка информаторов, "подписки", "соглашения", предлагаемые священнослужителями и т.п. Об этом всегда нужно помнить в полемике с зарубежниками-ревнителями: претензии их по поводу "сергианства", "экуменизма" и "сотрудничества с органами" не имеют прямого значения, не рассматриваются по существу, в их содержании или причинах, а являются составляющими общего ореола "апостасийности", которая в отношении РПЦ считается вещью, a priori доказанной.
Итак, будучи густо оттеняема сумрачными тонами и линиями, взгляду из-за рубежа религиозная жизнь под Советами представлялась неисправимо забитой, окончательно и бесповоротно испорченной. На уровне частных суждений иерархов РПЦЗ, хотя и не принятое официально, широко распространяется убеждение в неполноценности, "безблагодатности" совершаемых в Московской Патриархии хиротоний и таинств. Уже в 1934 г., в Пасхальном послании митрополит Антоний прямо называет возглавляемую митрополитом Сергием Русскую Православную Церковь "московским расколом" и признает ее "совершенно безблагодатной, хотя и при сохранении внешности церковных богослужений и кажущегося совершения таинств".
Пафос экзальтированного обличительства временами достигает того, что собратья-православные, входящие в Московскую патриархию, прямо объявляются членами Антихристовой церкви, присягнувшими на верность сатане и выполняющими его поручения. Во время Второй мировой войны ярый антибольшевизм РПЦЗ дает о себе знать некоторой осторожной симпатией иерархов и клириков к гитлеровскому режиму в его борьбе против Сталина, а также определенной поддержкой таких сомнительных предприятий, как РОА[2]. После войны ряды эмиграции пополняются десятками тысяч "ди-пи"[3]; административный центр РПЦЗ перемещается за океан, в Соединенные Штаты Америки. Весь период "холодной войны" карловчане продолжают занимать крайние антисоветские позиции, солидаризируясь с борьбой Запада против социалистического лагеря и принимая активное участие в пропагандистской работе, направленной на Советский Союз. Как наиболее политизированная, эта часть эмиграция наяву грезит скорым падением коммунистов и возвращением в Россию в роли единственных и исключительных носителей "подлинно русской" и "истинно православной" традиции, светочей новой России.
Из этого можно представить, что для русских за рубежом могло означать начавшееся при Горбачеве стремительное крушение советского строя. Наступала пора, которой Зарубежная Церковь ждала столько томительных лет, к которой обращала все свои надежды и чаяния. Накопившиеся эмоции перехлестывают через край. Мансонвилльский Архиерейский Собор 1990 г. в очередной и уже который раз совершает свое ритуальное "осуждение сергианства", топтание ногами и оплевывание старого фетиша, в итоге приводя все это к давно назревавшему, но такому необходимому теперь официальному признанию Московской Патриархии "безблагодатной". При одной, но также весьма полезной оговорке: действительность совершаемых Таинств, их благодатность зависит от личных качеств священнослужителя. Крайне малому числу таковых незапятнанных священников будет дана возможность вступить в юрисдикцию Зарубежного Синода. В остальном РПЦЗ решает приступить к активной проповеди в бывшем Советском Союзе, территория которого отныне объявлена "миссионерской" - свободной для основания общин, приходов и монастырей.
По сию пору взаимоотношения двух Церквей оставались напряжены, однако не выходили за пределы воинственных словопрений. В Мансонвилле Московской Патриархии объявляется настоящая война на уничтожение. Ибо что такое признать Церковь "безблагодатной"? Это значит объявить ее лжецерковью. В конкретных исторических условиях данный шаг не мог означать иного, как: не хотим знать никакую РПЦ и не намерены нести перед ней никакой моральной ответственности, а действовать на территории России в своих интересах и по своему усмотрению...
Окончание следует.26 апреля 2006 г.
|
|
|
|