Андрей Рогозянский. Засидевшись на реках Вавилонских… Часть 2

Архиепископ Феофан Полтавский (1872 - 1940)

Итак, Мансонвилльский Собор 1990 г. становится апофеозом и переломной точкой для радикального карловацтва. От слов РПЦЗ решает перейти к делу: повернуть историю вспять, утвердившись в качестве поместной Церкви в России взамен "красной" РПЦ. Однако, это же самое решение ставит Зарубежную Церковь перед действительностью, провоцирует начало глубочайшего кризиса внутри нее. Как в капле воды, в нервозных попытках реванша отражаются слабости карловацкой идеологии. Активная миссионерская работа в России не ладится. Подъять на плечи и двинуть вперед духовное просвещение громадной страны - это совсем не то, что произносить зажигательные речи, апеллируя к старым, нимало не изменившимся с 1920-х годов образам, снова и снова возжигать угасающий бойцовский дух в седой эмиграции.

После Мансонвилля внутри РПЦЗ становятся отчетливо видны признаки перезревания и распада. Педантичное, трепетное охаживание номинальной "чистоты исповедания", атмосфера тотального осуждения и самопревозношения, постепенно выливаются в форменную обструкцию и ересь. Таким же образом, как было заявлено на Соборе митрополитом Виталием, учили и еретики-донатисты III века: благодать принадлежит не Церкви, а отдельным благочестивым клирикам и мирянам. На этом наступает заминка и отрезвление. Для большинства в РПЦЗ становится ясно, что дальнейшая радикализация настроений клира и паствы - это путь в никуда, путь в пропасть сектантства и откровенного мракобесия. Отклик со стороны православного мира, различных поместных Церквей на решения Зарубежного Собора оказывается крайне неодобрительным и острым. Зарубежные епископы один за другим спешат отозвать свои подписи, поставленные под скандальным соборным определением.

Непреклонен остается владыка Виталий, у которого нет другого выбора: учреждение в России параллельных церковных структур - прямой произвол, шаг, прямо противоречащий 6 правилу Второго Вселенского Собора. Вопреки всякой правде и здравому смыслу, престарелый первоиерарх РПЦЗ продолжает упорствовать в своем донатизме, еще и еще настаивать на том, что Московская Патриархия является только видимостью Церкви, "партийной церковной организацией", а потому лишена всяческой благодати. И это в те годы, когда, казалось бы, исчезают любые препятствия для восстановления молитвенно-канонического общения, когда в России открывается непочатая нива совместной работы!

Дальнейшие события, связанные с расколом на РПЦЗ (Лавра) и РПЦЗ (Виталия), православной аудитории в России уже более-менее известны. Печальная история эта не заслуживает того, чтоб в очередной раз повторяться и комментироваться. Заметим лишь, что старческое помутнение вождя "ревнителей" становится еще одним символом бесславного конца радикальной "Зарубежной идеи".

Более показательным и интересным является развитие церковных процессов внутри самой России, где, вопреки ожиданиям идеологов эмиграции, православная жизнь скоро приобрела самостоятельное течение, живую энергию и точки роста. Московская Патриархия, особенно после избрания Патриархом Московским и всея Руси Алексия II (Ридигера), приступает к активному миссионерству, расширению сети приходов, монастырей, епархиальных и ставропигиальных учреждений. Поводов торжествовать победу Православия нет - страна с начала 1990-х буквально проваливается в тяжелый политико-экономический кризис, открывается период безоглядных и безответственных экспериментов либеральных правительств, замешательства и упадка во всех областях жизни.

Увы, с завершением советского времени решительного всенародного обращения и покаяния не происходит; по ходу церковного строительства выявляется все больше проблем, вызванных забвением духовных традиций, распространением в народе суеверий и оккультизма, приходом в страну протестантских миссионеров, слабой пастырской подготовкой, пробелами в управлении епархиями, финансовыми и иными злоупотреблениями. В агрессивную оппозицию церковной проповеди встают ангажированные либералами СМИ, государственная линия по отношению к Православию, культурным и нравственным ценностям оказывается близорукой и попустительской. И все-таки ясно, что православная жизнь затеплилась, начала оформляться и строиться, представляя миллионам сограждан в разных уголках страны реальный выбор между грехом и покаянием, мирским блужданием и жизнью по вере.

Трудности не могли уже поколебать уверенности в том, что Россия была и остается православной страной, что церковность вырастает в одну из важнейших составляющих жизни. Большинство совершаемых ошибок и отклонений имели рабочий характер и были по-своему неизбежны. Они требовали настойчивого труда над собой, приложения усилий епископата, священнослужителей и активных мирян. Тем более очевидным становилось то, что реальное возрождение, рождающиеся новые церковные формы так или иначе, как от центра кристаллизации, исходят от "патриархийной" Церкви, которая мало-помалу восстанавливает силы и обнаруживает все большую зрелость и самостоятельность, в т.ч. и в изживании из своей среды наследия 70-летнего ига официального атеизма.

С точки зрения "непримиримой" карловацкой доктрины, ничего подобного не должно и не могло быть. За прошедшие десятилетия Московскую Патриархию столько раз объявляли отпавшей, переродившейся в "культовый филиал совдепии", торопились окончательно схоронить, что носителей данного мировоззрения напрочь лишило понимания сути событий, происходящих на Родине. Восстание из пепла гиганта, разрушенного гонениями практически под основание, само по себе выглядело чудом, обескураживало скептиков, ломало их доводы и привычные стереотипы. На усиление роли РПЦ "ревнители зарубежной чистоты" отвечают еще большим обскурантизмом и отрицанием. Любой шаг, предпринимаемый Патриархией, истолковывается в сугубо негативном смысле, как личный карьерный интерес и корысть. Годы проходят, но, увы, Россия и заграница не становятся ближе друг к другу. Напротив, над ними нависает новая и еще более мрачная тень недоверия.

Эмиграция ждет и не может дождаться. Из Отечества не слышно ожидаемой мольбы и призывов, обращенных к "свободной и лучшей части русского народа", - прийти и принять на себя руководство и наставление, сыграть роль элиты, нового "ведущего слоя". Причины этого имеют в том числе и политический характер: закулисой и Западом демократия Ельцина с самого начала оказывается прочно поставлена на космополитичные, антинациональные рельсы. Но имеет место и нечто другое, а именно отвлеченные романтизм и надуманность, которыми успела сама себя обкормить эмиграция, устойчивое убеждение ее в не иной какой, а только ведущей роли, которая будет ей предоставлена в обновленной России.

Превратное мнение это произведено на свет еще тем начальным этапом в истории эмиграции, на котором власть большевиков считалась явлением временным, скоропреходящим и казалось, что здесь, в Париже, Берлине и Сремских Карловцах сосредоточена настоящая Россия и лучшая Россия, "душа России", тогда как охваченные революцией Москва, Петербург, Киев, Юг остаются опустевшей и требующей наполнения формой. Изгнанники были твердо убеждены в том, что судьба обязана все расставить по своим местам и вернуть то, что принадлежит им по праву. Иначе и быть не могло - ведь никакой другой России, помимо себя, они не умели представить...

"Философия хозяев" во многом предопределила и категоричную, жесткую позицию карловацкой иерархии. Вообразим себе обстановку Зарубежного Собора, состоящего, как минимум, из 200 архиереев, блистательных и маститых, старой закалки. Кажется: что это, если не полнота Русской Церкви?! Митрополиту Сергию, как регенту, на время просто сданы в управление некоторые дела, и, придет срок, зарубежное архиерейство торжественно вступит в Москву и возьмет на себя бразды власти. Строго при этом спросит оно с "совдеповских местоблюстителей": хорошо ли, надежно ли сохранено принадлежащее ему достояние?

Те же оттенки барства, хозяйского превосходства проявлялись и позже. Они еще и по сей день сохраняются в речах и писаниях "непримиримых", хотя бы в реальных условиях таковые и носили характер уже анекдотический, но по-прежнему ничем неистребимый. В адрес Патриархии выдвигаются бесконечные требования, с пристрастием ревизуется полнота исполнения их - так, словно бы означенные господа все еще готовились принимать парад и присягу российского народа на верность себе. Любое из указаний на то, что времена изменились, и в России уже давно не ждут хозяев и управителей, а соотечественников и братьев по вере, вызывает приливы ярости и взрывы проклятий. Пестовать в себе "бывших", "сохраняющих единственно русский православный идеал", "бежавших от извергов", хотя бы и в продолжение четвертого уже поколения, - для самолюбия некоторых это оказывается удобней и выгодней, нежели на общих основаниях со всеми включаться в реальную жизнь и работу.

Полную неожиданность для эмиграции явило также и то, в какой тесной мере сама она принадлежит Западу. Мансонвилльский клич пойти и вернуть себе Россию не имел и да не мог иметь никаких практических следствий, ибо зарубежная среда в разных странах давно приняла иную, нежели российская, обстановку, притерпелась, обвыклась и не спешила расстаться с ней. Автор не намерен никого укорять, проблема совсем не в недостатке патриотизма или предпочтении личного комфорта. Жертва собою за Родину, как и всякая жертва может совершаться мгновенно, аффективно, под воздействием обстоятельств, либо, в более долговременном плане, представлять результат большой внутренней аскезы и саморазвития. При этом требуется особенный воспитательный такт и глубокое проникновение в человека. Всего этого сильно недоставало учению РПЦЗ, собранному наспех из наружной идеологии, сентиментальной ностальгии и время от времени произносимых воинственных кличей. Итог: в решительную минуту в лоне Зарубежной Церкви не обнаружилось делателей. По крайней мере, в том составе и тех способностей, какие отыскались внутри России, задав костяк расширения Русской Православной Церкви.

Иногда в связи с миссионерским неуспехом РПЦЗ указывают на то, что власть с самого начала перекрывала дорогу "зарубежникам", предоставляя "патриархийным" приходам и епархиям действовать в заведомо лучших условиях. Господа, не будем питать иллюзий, а будем смотреть на ситуацию с полной ясностью и прямотой. Ни при каком, даже самом благоприятном стечении обстоятельств эмиграция такая, какая она есть, не могла выдвинуться на роль идейного авторитета и путевождя, доверительного советчика и проникновенного духовника для соотечественников в России, переживающих свои трудности и взыскующих ответа на свои многочисленные вопросы.

Самым роковым образом на всем этом сказалось непонимание и даже нарочито вызывающее отвращение эмиграции от Советской России. Никто из тех, кто родился и вырос в СССР, неспособен, конечно, стать чистым антисоветчиком. Ибо само восприятие времени у нас не идеологическое. Помимо политического строя, унифицированного и нелепого, в него включена и вполне человеческая сторона: история детских лет, отношений с близкими, любви, личностного становления, труда, профессиональных успехов... Понять это со стороны оказалось невмочь.

Вот уже и последовали разочарованные восклицания и отговорки, дескать, русский народ не тот и поделать с ним ничего невозможно... Все это, признаемся, выглядит странно, так, как бы русской эмиграции было предоставлено выбирать среди множества разных Россий, словно бы она ощущала себя кем-то, похожим на римских патрициев, ведших свою родословную от мифического племени героев-завоевателей с белою костью и голубой кровью и превосходящего плебеев во всех отношениях...

Во Второй мировой войне своей стойкой борьбой СССР завоевывает симпатии целого мира. Более благоприятным в данный период становится под Советами и положение Русской Церкви. В послевоенные годы в среде зарубежного епископата слышны голоса в пользу сближения с Родиной. Около двух десятков архиереев, в основном на Дальнем Востоке, переходят из подчинения карловацкому Синоду в "патриархийную" юрисдикцию. В ответ на это, увы, среди руководства РПЦЗ подымается волна небывалой реакции, совсем в духе худших труменовских опытов "охоты на ведьм". Историческая инерция и волюнтаризм "холодной войны" подминают под себя ростки намечающегося сближения. Злая ирония: извергнув из себя столько желчи по адресу "совдепии", карловацкое движение само отказало себе в перспективе участия в послекоммунистическом обустройстве Отечества. Поистине, ничто не наказывает нас больше, нежели собственная гордыня...

С начала 1990-х считанные единицы русских возвращаются на Родину. Условия в ней оказываются разительно непохожими с теми сусальными картинками старой, патриархальной Руси, которые тиражировались в среде эмиграции. Кое-кто, попробовав освоиться, так и не смог ничего сделать с собою, а к вящему своему огорчению собирал вещи и отправлялся обратно, на Запад.

Франция, Италия, США... С некоторых пор для переселенцев эти названия стали означать нечто большее, чем просто страны вынужденного пребывания. За годы и десятилетия произошла культурная и ментальная акклиматизация. Но снова, уже в который раз, отметим и прорехи в идеологии "зарубежничества". Упор в ней традиционно делался на политической коллаборации в целях свержения большевизма. Ради осуществления этой главной мечты затушевывались, отчасти сознательно, а отчасти непроизвольным образом, многочисленные противоречия и ловушки "свободного мира".

В проповеди, печатном слове так часто и так беззастенчиво упоминалась и упоминается "свободная церковь", "опыт пребывания в свободном мире, без подчинения светской власти", "свобода в волеизъявлениях и каноническом управлении", возможность "говорить свободно и открыто по всему миру", что впору принять нынешнее местопребывание Зарубежного Синода за землю обетованную. Непонятно становится, к чему в таком случае возрожденная Русь, Отечество предков? Не достает разве что здравиц, возносимых по адресу вашингтонского ЦК, чтобы картина категорического и безусловного лоялизма по отношению к существующему на Западе строю оказывалась завершенной и полной.

Выходит, одной только наружной, политической корректности и плюрализма хватило, чтоб "непримиримых ревнителей" привести в полный восторг и умиротворение. Хотя для православных в России последних 8-10 лет, в которые начало бурно развиваться "общество потребления" западного типа, оказалось более чем достаточно, чтобы на собственном опыте ощутить все его прелести и прийти в недоумение: каким образом нормальные православные, вообще, могут десятилетие за десятилетием сохраняться в недрах этого чудовищного Вавилонского столпотворения?

Первые христиане, уходя от гонений, поселялись в пустыне, где несли замещающий подвиг аскезы. Никто бы не понял того, если члены преследуемой Малоазийской Церкви переместились, например, в Карфаген или Персию, проводя при этом жизнь, полную сытости и довольства. Один из "ревнителей" некий Григорий Лурье (обычно пишет под псевдонимами "иеромонах Григорий" или "игумен Григорий"), ставший в последнее время фактически идеологом противников объединения, в одном месте отмечает весьма любопытную вещь: родство взглядов и происхождения лидеров карловчан с резко порицаемыми ими епископами-"сергианцами". "На самом деле, - пишет автор, - как нужно напрячь воображение, чтобы представить себе митрополитов Антония и Анастасия, если бы они остались в России, не с близкими им по духу и воспитанию митрополитами Арсением Стадницким (самым "маститым" архиереем тех времен) и Сергием Страгородским, а каким-то "маргинальным" митрополитом Иосифом?" Думается, что мнение это имеет под собою определенные основания.

Необходимо было по достоинству оценить всю проблематичность случившегося Исхода, шаткость положения православной общины в западном мире и двусмысленность предоставленной ей внешней "свободы" - тем паче, что оказавшийся за рубежом круг дворянства, политиков, буржуазии, интеллигенции и без того был в значительной степени европеизирован. Но внимание иерархии РПЦЗ увлекало другое: политическая борьба, монументальное иерархическое строительство на манер Синодальщины, соперничество за влияние в русской диаспоре...

Тревожные предчувствия, предупреждения об угрозе отхода от национальной психологии и аскетических оснований выражаются некоторыми. Для первоначального карловацтва большое значение имеет, в частности, позиция преосвященного Феофана (Быстрова), представившего редкий пример иерарха-молитвенника и иерарха-аскета. Активным образом он высказывается против политизации жизни Зарубежной Церкви, но увы, остается не понят и устраняется от дел. Остаток жизни его проходит в уединении, в меловых холмах над французской Луарой, где владыка устроил себе небольшую келью и пещерную церковь.

Увы, этот пример "эмиграции духа" в зарубежной среде остается в своем роде исключительным и не получает необходимого продолжения. Напротив, усиленно распространяется мнение о епископе Феофане как о чудаковатой персоне и даже о его невменяемости. Не нам судить, но несомненно, что в целом русская эмиграция оказывается далека от идеала новой пустыни, жизни "не от мира сего", а руководствуется больше наружными идеологическим соображениями, в действиях и доктрине следует обычаю мира.

Слабо представлены внутренний, психологический и философский аспекты. Та часть эмиграции, которая присоединилась к РПЦЗ, жестко дистанцировалась от религиозно-философского интеллигентского круга, который действовал сперва под омофором владыки Евлогия, в Париже, на базе Свято-Сергиевского православного богословского института, а впоследствии дал начало Свято-Владимирской семинарии под Нью-Йорком. Особо гордятся в Зарубежной Церкви своей ролью неусыпных стражей "чистоты православного вероучения" и обличителей разного рода философского неправомыслия. "Осуждение софианства", и без того благополучно угасшего с кончиной протоиерея Сергия Булгакова, рассматривается как одна из важнейших побед и исторических вех на пути. Хотя, если быть откровенным, нужды в психолого-пропедевтической и философской проблематике РПЦЗ не осознает только лишь потому, что ее место занимает политика.

Ранее некоторыми комментаторами уже отмечалась прерывистость учения РПЦЗ, пробелы и неравномерно расставленные акценты внутри него. Уделяя, в частности, большое внимание поискам апостасии в чужих юрисдикциях, апокалиптическим пророчествам, разоблачениям масонов, разного рода историческим и каноническим разбирательствам и прениям, зарубежные авторы непонятно зачем обходят стороной вопросы практического исповедания Православия в современном мире: противостояния искушениям массовой культуры, построению семейной жизни, образования, культуры, воспитания детей, миссии, служения милосердия и т.п. Очевидно, что изначальная политизация идеологии РПЦЗ прямым образом отразилась на всем этом, сделав из типового карловчанина носителя узкого и погруженного в себя, казуистического и одновременно мечтательного мировоззрения, пребывающего к тому же в глубокой оторванности, конфликте с происходящей вокруг жизнью.

Честно говоря, с трудом где-нибудь в Лионе или Чикаго представляется жизнь среднего верующего, протекающая по заветам РПЦЗ. Ибо, с одной стороны, культивируются приверженность образам святой Руси, православной монархии, строгость обряда и проч.; с другой же - из всего этого не видится никакого надежного перехода к повседневной действительности, идей относительно современной среды с ее секулярными взглядами, масс-медиа, приматом конкуренции и карьеры, заботой о не худшем, чем у коллег и соседей, стандарте материального потребления...

В другой раз мы обязательно затронем, отдельно и подробным образом, судьбу зарубежных начинаний в России, пока же отметим, что для рассеянной по миру русской общины невозвращение ее в 1990-е годы на Родину явилось сильнейшим ударом. Большой исторический круг оказался замкнут, заветная же цель - послужить Отечеству - так и оказалась не реализованной. Процессы распада после этого резко ускорились. Одна, самая многочисленная часть диаспоры, по-видимому, расстанется и уже в значительной мере рассталась со своей русскостью, растворившись в безбожной и иноприродной среде. Другой, небольшой фанатично настроенной группе уготована все большая замкнутость и радикализация воззрений, на манер старообрядческого сектантства. Наконец, всякому осознавшему необходимость шага навстречу России, такой, какая она есть, пускай даже шага символического, внутреннего, на связанного с переменой фактического места жительства, в ближайшее время предстоит пережить волнующее и радостное событие соединения с материнской Церковью.

Недавно на одном из интернет-сайтов "ревнителей" высказывалось суждение о том, что, дескать, в Московской Патриархии "сами не знают, зачем это РПЦЗ (Лавра) напрашивается на объединение". Вот вам, господа, развернутый ответ на это. И знают, и готовы с полной серьезностью воспринять озабоченность в связи затянувшимся кризисом "зарубежничества". Несомненно, что настрой большинства иерархов на примирение вызывается в т.ч. и внутренней угрозой дальнейшего дробления на отходящие все дальше от правой веры, по сути сектантские и соблазнительные для прихожан группировки и толки. Объединение - это насущная и первоочередная потребность РПЦЗ. Смыслом его является скорейшее освобождение от до сих пор остающегося печального наследия и идеологии гражданской войны.

В преддверии IV Всезарубежного Собора, невзирая на бурю нападок и попыток различных сил сорвать принятие объединительного определения, позиция Русской Православной Церкви остается примирительной. Единства ради мы готовы выслушать и воспринять все. Однако, похоже на то, что разнузданность и цинизм не прекратятся, пока "непримиримые" не окажутся поставлены перед рядом нелицеприятных встречных вопросов, лишающих их удовольствия от созерцания своей "кристальной чистоты". Только для этого, а вовсе не с тем, чтоб попенять на противоречивые подробности истории Зарубежной Церкви и ее учения автором предпринимается настоящий публицистический экскурс в проблему. С этой же целью необходимо и самой РПЦЗ настоятельно рекомендовать, собравшись с духом, взяться наконец за труд демифологизации собственного предания, воссоздание трезвой, лишенной триумфализма и самооправданий, исторической картины жизни православного русского Зарубежья и связи его с параллельно происходящими в Отечестве, всем православном мире духовными и общественными процессами.

Итогом трезвого, покаянного самоанализа должна наконец стать честная констатация: да, в прошлом у нас остается немало того, что при желании можно поставить друг другу в вину; но правда состоит в том, чтобы прощать и быть вместе. "Дщи Вавилоня окаянная, - подытоживает 136-й псалом, - блажен иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам. Блажен иже имет и разбиет младенцы Твоя о камень". Сидение при реках Вавилонских, надо сознаться, чересчур, неоправданно затянулось. Пора возвращаться домой. Духу века сего, духу апостасийного разделения, пришло время "воздать за то, что он сделал нам". Блажен, кто возьмет и разобьет детищ его о камень веры.

СНОСКИ:
1. О настоящем содержании документа, как и о предосудительности его, читатель сам может судить, обратившись к оригиналу, например, здесь.
2. Сформированная вермахтом из числа советских военнопленных т.н. Русская Освободительная армия генерала Власова, воевавшая на стороне немцев.
3. Перемещенных в ходе военных действий лиц из СССР, решивших остаться на Западе.